Телеканал CBS сообщает, что Дональд Трамп намерен сократить американский воинский контингент в Германии. Сокращение должно затронуть 5 тысяч военнослужащих из 36 тысяч, дислоцированных в этой стране, что, впрочем, не является большой неожиданностью: уже несколько недель мировые СМИ пишут о подобном шаге как о возможной реакции на отказ европейских союзников США оказать Америке помощь в войне с Ираном.
Трамп, по имеющимся данным, таким образом реагирует и на ужесточившийся в последние дни тон комментариев канцлера Мерца по иранскому вопросу. Вместе с тем следует отметить, что вероятное сокращение затронет также Испанию, где на двух базах — Рота (ВМФ) и Морон (авиация) — в настоящее время дислоцированы 3 814 американских военнослужащих, а также Италию (12 662 человека).
Эта арифметика важна: общая численность американского контингента в Европе составляет сегодня около 85 тысяч человек, а решением Конгресса его сокращение не может привести к падению численности ниже 76 тысяч без одобрения законодателей. Это означает, что в случае Италии, если сокращение вообще произойдёт, оно будет весьма ограниченным.
Случай Испании интереснее — и «вина» Санчеса, запретившего американцам пользоваться их военными базами и воздушным пространством (что является грубым нарушением статьи 3 Вашингтонского договора), значительно серьёзнее. Две недели назад Элбридж Колби, отвечающий в Пентагоне за международную военную политику и считающийся главным стратегом правящей в Америке команды, подписал в Марокко десятилетнее соглашение о военном сотрудничестве. Это может стать первым шагом к переносу базы американских ВМС в эту страну.
В 2020 году Соединённые Штаты стали первым в мире государством, признавшим суверенитет Рабата над Западной Сахарой. Теперь нельзя исключать, что Трамп поддержит претензии Марокко на испанские эксклавы — Сеуту и Мелилью — на африканском континенте. Пока это лишь предположения, однако Вашингтон уже пересматривает свою позицию по принадлежности Фолклендских островов: Аргентина под руководством Милея является близким союзником, тогда как Великобритания — всё в меньшей степени.
Только что завершившийся визит короля Карла, возможно, на некоторое время затормозит этот процесс, а менее чем через неделю Лейбористская партия потерпит болезненное поражение на местных выборах — последние опросы указывают на возможную потерю 1 850 мандатов. Политическое будущее Стармера, оказавшегося весьма неудачливым премьером, уже висит на волоске.
В конце апреля агентство Reuters опубликовало служебную записку Элбриджа Колби, в которой содержится предложение исключить Испанию из НАТО и пересмотреть американскую позицию по Фолклендам — в качестве возмездия за позицию Мадрида и Лондона по иранскому вопросу. Исключение Испании из НАТО в свете действующих документов Альянса, а также с учётом того, что позицию Мадрида поддержал Париж, представляется маловероятным — а значит, «закрытие баз» является куда более реалистичным вариантом.
Если следить за американской стратегической дискуссией — а я стараюсь это делать, — нельзя обойти молчанием статью Уэсса Митчелла, опубликованную в Foreign Affairs. Этот бывший заместитель государственного секретаря (в первой администрации Трампа), а в частной жизни друг и соратник Колби по организации The Marathon Initiative, пишет о «великой стратегии консолидации» Соединённых Штатов.
Чтение этого материала разочарует сторонников тезиса о «безумии» американского президента, который якобы по непонятным и иррациональным причинам разрушает отлаженную систему союзнических отношений. Митчелл убеждён в необходимости пересмотра прежних принципов — однако не в направлении «стратегического отказа» от прежних партнёров, а в направлении сокращения масштаба обязательств.
Это различие принципиально: отказ предполагает окончательный уход и оставление после себя геостратегического вакуума, тогда как сокращение обязательств — то, что Митчелл называет консолидацией, — означает волю к сохранению империи при необходимости её реорганизации. Перемена правил необходима Америке, поскольку она должна пройти через внутреннее преобразование и сосредоточиться на собственных проблемах, а это означает, что союзники в отдалённых и опасных уголках мира вынуждены будут взять на себя больше обязательств.
По прошествии некоторого времени — здесь счёт идёт на десятилетия — Соединённые Штаты, оставаясь великой державой, но располагая обновлёнными возможностями (экономическими, а следовательно, и военными), вернутся к той роли, которую были способны играть совсем недавно. Митчелл противник как расширенного вовлечения США в мировые проблемы, так и втягивания в долгие войны — в том числе в конфликт с Ираном. Он пишет: «Американская мощь чрезмерно растянута. Вовлечённость страны превышает её финансовые и военные ресурсы. Это перенапряжение сил — отчётливо заметное для граждан, союзников и противников — стало следствием изменений в международном балансе сил, а также прежних политических решений США».
Консолидация, таким образом, означает одновременно сокращение вовлечённости, сосредоточение на собственных проблемах (развитие экономики, новые технологии, наука и т. д.) и «ставку» на избранных союзников — тех, кто готов действовать и располагает соответствующим потенциалом.
Можно задаться вопросом: какие гарантии имеют союзники Соединённых Штатов в том, что те после проведения консолидации вообще вернутся? Гарантией служит то, что Америка никогда не уйдёт окончательно, продолжая поставлять союзникам передовые возможности, — измениться должны лишь масштаб этого участия и распределение бремени.
«Консолидация — это не то же самое, что сокращение», — убеждает Митчелл. — «Обе стратегии являются ответом на чрезмерное перенапряжение. Однако они различаются как по основной проблеме, которую призваны решить, так и по конечной цели. Сокращение происходит тогда, когда держава считает, что её ядро настолько истощено, что никакие изменения, сколь угодно творческие, не позволят ей удержать прежние позиции. Цель державы — отказаться от того, чем она располагает, чтобы уменьшить бремя. Консолидация же исходит из предположения, что ядро мощи державы остаётся жизнеспособным, однако управлялось неправильно — способом, подрывающим её потенциал. В этом случае цель державы — сохранить и пополнить то, чем она располагает, изменив приоритетность внешних обязательств и мобилизовав ресурсную базу».
Плохо проведённая консолидация может превратиться в сокращение, но отправной точкой этой стратегии является стремление к наращиванию собственных возможностей и как следствие — реализация более амбициозных планов, а не их ограничение.
Элементом стратегии консолидации является также работа по улучшению отношений с главными стратегическими соперниками. Это не означает «пророссийскости» — как у нас любят бессмысленно утверждать, — и тем более «прокитайскости», но означает стремление к стабилизации обстановки. Разумеется, мотивы администрации Трампа в данном случае следует признать эгоистичными: когда время является существенным фактором, возникает тенденция к стабилизации ситуации за счёт интересов союзников — как это происходит в случае мирных переговоров, призванных завершить войну на Украине.
Но парадоксальным образом для государства-союзника избежать этой угрозы можно не путём сопротивления логике консолидации, а напротив — вписавшись в неё. Говоря кратко: чем сильнее мы будем, тем менее болезненными окажутся для нас американские попытки стабилизировать обстановку за счёт наших интересов, и тем меньше у Вашингтона будет склонности к подобной политике.
Митчелл полагает, что технологическое превосходство гарантирует «возвращение» Вашингтона и сохранение его союзнической системы. Он пишет: «Стратегия развития искусственного интеллекта смягчила регуляторные ограничения, препятствующие революционным открытиям, ускорила процедуру выдачи разрешений на строительство центров обработки данных ИИ, открыла федеральные земли для гиперскейловых вычислительных объектов, мобилизовала крупные частные инвестиции в инфраструктуру ИИ и запустила процесс расширения энергосети для обеспечения обильных источников энергии для центров обработки данных размером с несколько городских кварталов».
Если, следовательно, мы хотим составить представление о будущем американской союзнической системы, нам следует отслеживать дискуссию о «цифровом суверенитете» или налогообложении американских технологических гигантов в Европе, а не тревожиться о численности воинских контингентов. Последние американцы будут сокращать — те самые американцы, которые, кстати, ищут «образцовых союзников».
Неоднократно упоминавшийся мной Элбридж Колби положительно оценил новую военную стратегию Германии и опубликовал в соцсети X развёрнутый тред, в котором говорится о ключевой роли Берлина в европейской и союзнической стратегии безопасности.
С стратегической точки зрения эта позиция американского политика понятна: лучше иметь партнёрство с наиболее сильным — как экономически, так и демографически — государством континента, расположенным в его центре и десятилетиями остававшимся близким в военных вопросах, нежели ставить на некие неизвестные и потенциально куда менее стабильные конструкции.
К мнению Колби стоит отнестись серьёзно: оно означает, что оптимальная, по мнению американцев, архитектура безопасности в Европе должна включать Германию. Иными словами, систему с дырой в центре — исключающую или принижающую нашего западного соседа — построить невозможно. Это было бы, впрочем, и опасно: в таком случае нельзя было бы исключить возвращение Германии к условной «линии Бисмарка», то есть к стремлению к соглашению с Россией.
Подобное развитие событий было бы губительным для Польши — хотя это не означает, что в новой конфигурации мы не должны жёстко отстаивать свои государственные интересы. Тем более стремиться уравновешивать германскую мощь сотрудничеством с американцами. В нашем случае «европейскость» должна сочетаться с «проамериканскостью», а не исключать её.
Но одно дело — нереалистичная опция на исключение Германии из союзнической системы, и совсем другое — игра, целью которой было бы сделать наше государство центральным элементом новой архитектуры безопасности. Я вернусь к этому далее, но сначала стоит разрешить фундаментальный вопрос: хочет ли Германия той эволюции американской союзнической системы в Европе, о которой пишет Митчелл?
Окончательные решения ещё не приняты, однако на ряд тенденций стоит обратить внимание. В конце апреля в Handelsblatt было опубликовано заслуживающее внимания интервью с вице-адмиралом Томасом Даумом. Даум — инспектор по киберпространству и информационному пространству, то есть высший по званию командующий соответствующего рода войск германских вооружённых сил.
Его интервью, и особенно то, о чём он говорит, важно потому, что Германия реализует стратегию создания собственного защищённого облака для обработки данных и приложений на базе ИИ. Процедура отбора компании, которая должна будет обеспечить германские вооружённые силы соответствующими решениями, идёт полным ходом, и примечательно, что Берлин принял решение исключить из конкурса американских поставщиков, включая известный Palantir.
В финальный этап тендера вышли три организации — две из Германии и одна из Франции, — которых трудно назвать крупными игроками. Это, по всей видимости, скажется на темпах создания этих мощностей и качестве внедряемых решений. Но любопытно то, что говорит в этой связи сам Даум. На вопрос журналистов о том, рассматривается ли программа Maven, поставляемая Palantir, отвечает: «На данный момент я не вижу, чтобы это вообще произошло». Это принципиальное решение, поскольку цифровизация вооружённых сил и современного поля боя является необратимой тенденцией, а решение создавать собственные мощности вместо использования американских — значительно более передовых — будет сложно «отыграть» назад в будущем.
Эта тенденция исключает, а точнее, существенно затрудняет реализацию стратегии консолидации, одним из элементов которой, как писал Митчелл, должно было стать сохранение технологической зависимости Европы от Соединённых Штатов.
В немецкой Die Welt опубликовано также интервью с генералом фон Сандратом — ныне уже в отставке, поскольку год назад он перешёл в запас, — ещё недавно командовавшим многонациональным корпусом в Щецине. Немецкий военный, критически настроенный по отношению к политике министерства обороны, изложил в беседе видение поворота, а вернее — корректировки стратегии собственной страны.
По его словам: «Снабжение наших сил в странах Балтии было бы практически невозможным в случае сухопутной войны, поэтому оно должно осуществляться через Балтийское море. Противоположный берег — это Швеция и Финляндия. Нам наконец следует понять Балтийский регион как единое оперативное пространство. Нам необходимо использовать это стратегическое преимущество для НАТО. Если Германия хочет действовать как ведущее государство, поскольку имеет там фундаментальные интересы безопасности и претендует на обладание сильнейшей конвенциональной армией в Европе, она должна выйти к своим партнёрам с собственным видением — вместо того чтобы ждать, пока другие придут к нам; она должна формировать будущее, а не формироваться им!»
Речь в данном случае идёт не о самоочевидном в нынешние неспокойные времена призыве к большей активности, а о формулировании чёткого стратегического направления, которое в политике Берлина должно быть признано приоритетным. Имеется в виду поворот в сторону Балтийского моря — разумеется, связанный с угрозой российской агрессии против Прибалтийских государств, однако исторически эта опция являлась элементом концепции «Срединной Европы» (Mitteleuropa) Нойманна.
Фон Сандрат, крайне критично настроенный по отношению к политике Писториуса — которого он называет «переоценённым», — также утверждает, что продавленные германским Минобороны реформы в системе подготовки (без обязательного призыва) снижают, а не повышают боеготовность Бундесвера. В данном случае мы имеем дело с очередным — о чём я уже писал — примером разрыва между напыщенными декларациями политиков и реальными возможностями, которые не растут вместе с принятием очередных бумажных планов и программ.
Немецкий генерал доказывает, что «батальон гренадёров, проводящий два года в учебных мероприятиях (обучая добровольцев-рекрутов. — М.Б.) вместо выполнения своей основной миссии, теряет боеготовность и боеспособность, а затем нуждается ещё в одном-двух годах для возвращения на прежний уровень. Если предположить, что критический рубеж приходится на 2029 год, то такой формой призыва мы ослабляем себя. А 2029 год — реалистичный ориентир: почему Путин должен ждать, пока мы закончим?»
Стоит также обратить внимание на то, что немецкий генерал предлагает взамен нынешней системы. По его мнению, подготовкой рекрутов (призывников) могли бы заниматься специалисты за пределами вооружённых сил, в данном конкретном случае — военные, перешедшие в запас. Система, разумеется, должна быть подконтрольна армии, однако «центр тяжести» подготовки стоит вынести за пределы вооружённых сил: в противном случае, нагружая армию дополнительными обязательствами, мы будем снижать боеготовность оперативных сил.
На вопрос о планах министра Писториуса, придерживающегося курса на расширение кадрового потенциала Бундесвера, фон Сандрат даёт любопытный ответ. Эти планы, по его словам, разрабатывались исходя из иных, нежели нынешние, предположений об американском военном присутствии в Европе. Следовательно, уровень в 260 тысяч военнослужащих Бундесвера представляется в нынешних реалиях недостаточным для обеспечения военной самостоятельности Европы, поскольку расчёты на американское вовлечение необходимо пересмотреть.
Сандрат убеждён, что до условного 2029 года Европа не сможет совершить перелома, а потому с военной точки зрения «действует следующее правило: нужно довольствоваться тем, что имеем, и поначалу наращивать существующие и проверенные системы — в части выносливости, боеприпасов, медицинского и инженерного оборудования, а также запасных частей. Это должно быть совмещено с тем, что мы можем быстро интегрировать: современные системы командования и управления, искусственный интеллект, противовоздушную оборону, а также системы разведки и вооружения большой дальности».
Из этого интервью также заслуживает упоминания мнение фон Сандрата о том, что Россия параллельно с ведением войны на Украине перестраивает свои вооружённые силы, причём масштаб этих изменений превышает «потребности» фронта. Это означает, что уже сейчас идёт подготовка к сценарию агрессии против НАТО — что, разумеется, не следует понимать в детерминистском ключе: подобный сценарий не является неизбежным.
Если Россия завершит войну на Украине с убеждённостью в том, что достигла своих целей, апеллируя к аргументу силы, риск возрастёт. Именно поэтому фон Сандрат подчёркивает, что нынешняя стратегия коллективного Запада в отношении конфликта рискованна: Россия должна проиграть войну (в психологическом смысле), однако поддержка Украины ограничена — то есть не позволяет русским добиться победы, но и не наносит им достаточно болезненных потерь, чтобы они признали: военный путь не будет полезным инструментом реализации государственных интересов в будущем.
Фон Сандрат излагает в интервью чёткое, хотя и не артикулируемое прямо, видение германской стратегии. Берлин должен сосредоточиться на присутствии, наращивании своего влияния и обеспечении безопасности в Балтийском регионе, не забывая об Украине. Однако в данном случае она должна была бы стать самостоятельным субъектом безопасности, поэтому важно, чтобы она выиграла войну или, по меньшей мере, завершила её «в ничью с указанием» и поддерживала добрые отношения с европейским «ядром».
Эти добрые отношения нашли своё описание в недавнем германо-французском ответе на позицию Киева о его ускоренном и на особых условиях вступлении в Европейский союз. В ответ на инициативы Зеленского Мерц и Макрон сформулировали предложение не полноправного членства, которого ожидал Киев, а половинчатой интеграции — доступа к рынку, но без передачи европейских средств и без права на соучастие в принятии решений.
Мерц также заявил на встрече со студентами в Мерзебурге, что Украине, по всей видимости, придётся уступить часть своих территорий (Донбасс), если она хочет завершения войны. Если оценивать это высказывание не через призму реализма, а в свете слов фон Сандрата, принятие такого сценария, безусловно, не означает желательного с нашей точки зрения психологического перелома в России. С стратегической точки зрения подобный финал конфликта равнозначен сохранению — вероятно, на долгие годы — российско-украинской напряжённости.
При определённых условиях это можно расценить как выгодное для европейской безопасности положение, поскольку украинцы уже сегодня сковывают и будут в дальнейшем сковывать значительные российские силы. Однако это, безусловно, не видение формирования зоны стабилизации, которая охватывала бы также Украину. Как же согласовать это с предложением о вступлении в ЕС?
В определённой мере нам помогает здесь вновь обращение к концепции Срединной Европы (Mitteleuropa), предполагавшей зону свободной торговли, охватывающую как Австро-Венгрию, так и Украину. В этом смысле недавнее предложение Петера Мадьяра о реактивации Австро-Венгрии — разумеется, в политическом смысле — не вступает в противоречие с такой политикой, а напротив, дополняет стратегию Берлина.
Юг Европы (условная Австро-Венгрия) реализовывал бы иную, нежели Германия и её сфера влияния, политику в сфере безопасности — что очевидно, поскольку этот регион в меньшей степени, чем Балтийский бассейн, подвергается российскому давлению. Оба же блока (вместе с Украиной) составляли бы зону свободного товарооборота и экономического сотрудничества — даже при различающейся политике в отношении России.
С точки зрения Берлина подобный вариант может оказаться привлекательным, поскольку утверждает центральную роль Германии (без её участия и вовлечённости построить этот блок не удастся) и одновременно открывает возможность гибкого выстраивания отношений с Москвой в будущем. Германия, создавая силовое крыло (Северная Европа и Польша) и ставя Украину в зависимость от себя, сохраняет — поскольку у государств условной Австро-Венгрии нет иных достоверных стратегических опций — сильные позиции и на южном фланге. Берлин сохраняет также возможность силовой игры (Украина), контролирует антироссийскую опцию в Европе и не закрывает себе (в политическом смысле) возможности поиска при посредничестве балканских государств, Венгрии или Австрии нового открытия в отношениях с Российской Федерацией.
Эта конструкция с точки зрения интересов Берлина идеальна и применительно к позиции по отношению к Франции, а тем более к Соединённым Штатам. Эффективная реализация концепции Срединной Европы сужает возможности манёвра Парижа, хотя, разумеется, не сводит их к нулю.
Предвидя подобное развитие событий, Макрон приступил к выстраиванию альянсов, ограничивающих пространство для манёвра Берлина, — их можно было бы сравнить с довоенной концепцией Малой Антанты. Такой смысл имеют недавний визит французского президента в Польшу, подписанные соглашения, Нанкийский договор, французское присутствие в Румынии и военное сотрудничество с Грецией.
Речь, разумеется, идёт о дружественном, а не враждебном стратегическом соперничестве, однако это не меняет того факта, что каждый из значимых игроков стремится выстроить такую систему, которая расширила бы его возможности и при этом объективно сузила пространство для манёвра других — даже если с этими другими мы поддерживаем дружеские отношения.
Стратегическое сотрудничество Варшавы с Парижем, которому, по всей видимости, отдаёт предпочтение правительство Дональда Туска, должно быть в связи с этим — если всерьёз думать о наших интересах — дополнено новым измерением. Если ось Польша–Франция добьётся успеха, возможно, удастся «обуздать» лидерские амбиции Берлина совместными польско-французскими усилиями, однако это не изменит того факта, что подобный треугольник будет усиливать Францию и закреплять за Польшей роль фронтирного государства. Тем более если Украина — а именно это предложили Макрон с Мерцем — станет членом ЕС «второго сорта».
Стратегию Парижа можно описать в нескольких пунктах.
Во-первых, Франция хочет задействовать свой ядерный потенциал — а это предполагает ослабление атлантических связей, поскольку в сравнении с Америкой возможности Парижа носят символический характер.
Во-вторых, создание «европейского ядра» смещает центр тяжести на нашем континенте на Запад, поскольку его единственным восточным элементом будут Польша и частично Германия, тогда как на Западе находятся и Франция, и Испания, и Италия.
В-третьих, Париж будет заинтересован в «привязке» Великобритании, но отнюдь не в её возвращении к роли игрока в европейской системе безопасности — что ослабляет формат JEF.
В-четвёртых, о чём говорит и Макрон, Франция будет стремиться сохранить способность к самостоятельному политическому диалогу с Москвой, поскольку это может быть использовано для стабилизации отношений.
Последствия такой политики хорошо понимают граничащие с Францией нидерландцы, которые, не желая превращаться в французский сателлит, подчёркивают как свою атлантическую лояльность, так и приверженность формату JEF, гарантирующему безопасность Северного моря и приполярных районов.
Политику Парижа нам следует стараться уравновешивать «притяжением» Украины. Речь идёт не только о военных возможностях Киева — они важны, однако в данном случае игра ведётся за укоренение германской политики на востоке и сохранение линии противостояния с Москвой. Для этого необходимо как блокировать «австро-венгерскую опцию», так и поворот в сторону тандема Париж–Берлин.
Привлечение Украины потенциально смещает центр развития Евросоюза на восток, делая при этом из Польши центральное государство данной конфигурации. Треугольник Берлин–Варшава–Киев должен дополнять соглашение Париж–Берлин–Варшава, а сверх того может и должен быть дополнен форматом сотрудничества Варшавы со скандинавскими государствами — и также в этом формате с Украиной. Цель состоит в том, чтобы в каждой конструкции Варшава становилась центральным, а не периферийным элементом, — это будет повышать наш вес и может (разумеется, не обязательно: потребуется очень грамотно выстроенная политика) привести к партнёрским — а не откровенно асимметричным, как сегодня — отношениям с Германией.
Что касается политики Украины, тамошние элиты должны остеречься серьёзной ошибки — попытки выстроить соглашение с Берлином через голову Варшавы в расчёте на то, что Польша перед лицом такой оси подчинится. Этого не произойдёт: Польша будет оказывать мощное сопротивление, что приведёт к победе в германской политике линии исключения Украины из европейской системы безопасности, то есть к оставлению её за пределами НАТО и Евросоюза. Это, в свою очередь, означает, что единственным реальным гарантом европейской идентичности Украины, её будущего развития и безопасности является Польша, — и именно поэтому прежде всего следует добиваться улучшения взаимных отношений и придания им стратегического характера.
Попытка «выйти в обход» Варшавы ограничит наши стратегические опции, однако для Украины обернётся трагедией. Эта асимметрия ставки, за которую ведётся игра, должна быть понята в Киеве — и вместе с тем умно использована в Варшаве. Речь идёт не о топорном использовании подобного преимущества, а о чём-то значительно более серьёзном — о выстраивании выгодного стратегического альянса, который обеспечит нам (то есть обоим государствам) безопасность, перспективу экономического роста на десятилетия вперёд и бо́льший вес в Евросоюзе.
Учась у немцев и французов, чьё взаимопонимание придало импульс развитию Сообщества, мы должны выстроить подобный тандем на востоке и с его помощью перестроить стратегическую ситуацию в нашей части Европы — но выгодным для нас образом, а не кое-как.
Автор является аналитиком польского аналитического центра Strategy&Future (Варшава)